Лебединая песня

Модератор: Deidara-senpai

Re: Лебединая песня

Сообщение Allegra » 18 окт 2014, 15:33

Глава 17.
Часть 3.

-Что это? – Кармен удивленно и одновременно испуганно смотрела на старую, потрепанную книгу. Актриса не питала особой любви к чтению – пустая трата времени, которое можно провести за флиртом с богатыми и, желательно, титулованными мужчинами, танцуя на городском празднике, или осваивая очередную модную причёску. А чтение… Да что в этом интересного, право слово? Возможно, дворяне, священнослужители да ученые мужья и находят в этом некое удовольствие, но ей, и читая театральные пьесы, хочется лезть на стенку от скуки. И это не говоря уж о том, что книги ужасно дорогие! На эти деньги можно заказать себе новое платье или купить полюбившиеся сережки, так разве не глупость тратить эти золотые на книгу, тем более на ту, из-за которой можно отправиться на костёр? Так откуда же она здесь взялась, что там написано? Творец и Хранитель, когда же это всё закончится! Вот даже Филипп, случайно оказавшийся в её доме, нашёл тут улику для инквизиции!
-Это лежало между прикроватным столиком и кроватью, - холодно произнёс Филипп, - Туда упал мой перстень, и когда я полез за ним, я наткнулся на этот дневник и вот это, - с этими словами герцог достал из книги вложенную туда бумажку. В середине чуть помятого, пожелтевшего от времени листа красовались какие-то замысловатые узоры, к низу же они становились менее запутанными и выстраивались в ровные строчки, словно буквы в книге. Инквизиция бы явно сочла это за запись заклинания и назвала Кармен ведьмой и чернокнижницей.
-Клянусь, это не моё, - голос звучал как-то жалобно и испуганно.
Изображение
-Я верю, - вероятно, сжалившись над Кармен, Филипп немного смягчился, - Это чей-то дневник, и, как мне кажется, он пролежал здесь долго, - герцог пролистал назад несколько страниц и прочитал: «Странный сегодня был день. К нам в гости приходил дон Сигор Гойкочеа, жених кузины Тересы.
Изображение
Странно это, очень странно, что он удостоил нас, а точнее Орасио, своим визитом. Дядюшка Игнасио, ведь, как стал идальго, со мной, дочерью его брата (да упокоится душа его в Раю), да моим отцом, а после и мужем, общаться почти перестал, отец говорил, что мы больше ему не ровня. Не престало, мол, благородному дворянину с чернью якшаться. А тут дон Сигор, а уж его род-то древнее и знатнее будет, сам пришёл к нам и говорил так мягко, уважительно. Потом они заперлись с Орасио в столовой и долго оттуда не выходили, а как вышли, Орасио был весь белый словно от страха. Сказал: «Леокадия, готовь на завтра лучшую еду, что у нас есть, да доставай самую дорогую посуду. Будут у нас гости именитые». А сам чуть ли не дрожит. Дон Сигор тогда его ещё по плечу похлопал, да сказал, что бояться нечего, никакой опасности в этом нет. А я вот не уверена, иначе, с чего бы Орасио так пугаться…» Дальше не могу разобрать. Что за ужасный почерк, сразу видно, что писала чернь!
Последние слова были произнесены настолько презрительным тоном, что Кармен почувствовала себя обиженной. Уж если жена ростовщика – презренная чернь, то кто тогда она, девчонка из бродячего театра, воспитанная старухой Марилус и не знавшая даже имён своих родителей? После мешка золотых, переданного в театре и сегодняшнего случая на улице, Кармен небезосновательно надеялась сделать герцога своим любовником – он, конечно, годится ей в отцы, но зато всё ещё недурен собой, приятен и, главное, баснословно богат. И, адские чудища, да ведь Инес – сестра Альфонсо, в своё время была любовницей Филиппа. А эта дурища и наполовину не так красива как Кармен, разве у Инес есть такие золотистые волосы или обворожительное лицо? Да и происхождение у неё немногим выше – Инес и Альфонсо – дети нищего крестьянина из Монтеро. Нет, у сеньориты Риверо несомненно есть шанс. Ну и пусть герцог считает её недостойной плебейкой, зато он будет дарить ей такие же дорогие украшения, какие дарил Инес. Ох, вот другие актрисы обзавидуются!
Занятая этими мыслями, Кармен не сразу удосужилась понять, что конкретно в имени гостя Орасио и Леокадии, резануло ей слух, а, как поняла, ахнула и вплеснула руками.
-Сигор Гойкочеа? Разве это не тот нечестивец, который убил принца Хуана, брата королевы Леонор? – история эта была очень известна в Виде, и даже Кармен, редко интересовавшаяся подобными вещами, её знала.
-Именно. И вы храните это у себя дома. Сейчас, когда инквизиция сжигает за куда менее опасные выходки! – Филипп чуть ли не шипел от злости. И почему его так это волнует? Кармен терпеть не могла, когда ей читали нотации, и теперь её переполняло возмущение. Конечно, хорошо, что Филипп нашёл этот злосчастный дневник – ведь сейчас она знает о его существовании и сможет его уничтожить, но, адские чудища, разве это даёт герцогу право поучать её?!
-Да какая инквизиции разница, что там писала о бароне Гойкочеа жена ростовщика? Это не имеет никакого отношения к колдовству, и, вообще, дона Сигора казнили уже сто лет назад! – отмахнулась Кармен.
-Месье Гойкочеа отравил принца. И записи о нём вкупе с тем рисунком и древнеанатийскими иероглифами станут хорошей уликой для инквизиции, - раздражённо объяснил Филипп.
-О… Ну, теперь то вы нашли этот дневник, и я его уничтожу!.. Хотя, сначала хотелось бы прочитать, - Кармен пожала плечами.
Это будет действительно интересно! То, что только зачитал Филипп, сильно напоминало начало тех спектаклей, которые бродячие актёры ставили для простолюдин. В основном, такие представления изобиловали любовными историями, интригами и неожиданными поворотами – не всегда логичными, но зато интересными. Вот что и впрямь было увлекательно! А в Фермидавельском театре подобные спектакли почему-то называли низкопробными и даже не пробовали ставить. Какая жалость! Но вот эта история из дневника обещает быть захватывающей. Прочитать бы ее, а потом сжечь книжку к адским чудищам!
-Хорошо. Если вас интересуют только записи этой женщины, надеюсь, вы не станете возражать, если я заберу листок с иероглифами?
Кармен похолодела. Каких адских чудищ, зачем ему это? Не собирается ли он отнести этот листок в инквизицию или причинить ей с помощью этих колдовских символов другой вред? Ведь как-то оказался же он на той улице – недалеко от того места, куда она положила фамильные амулеты, возможно, это не простая случайность? Тем более, сегодня праздник, и никто не отходит так далеко от Пласа де лос Рейес. Нет, листок должен быть уничтожен, хотя, если Филиппу понадобится, он сможет донести на неё и без улик – в инквизиции всегда верят доносчику, а не его жертве.
Филипп вдруг усмехнулся и закатил глаза – но как-то беззлобно, видимо, волнение Кармен отразилось на её лице.
-Кармен, если бы я желал вам смерти, я бы просто проехал мимо, увидев вас в окружении тех молодчиков. Отдайте листок.
-Зачем он вам?! – эти слова были произнесены удивительно испуганным тоном, и Кармен поймала на себя сочувственный взгляд герцога.
-Для личных целей. Но клянусь, это не касается вас и не причинит вам никакого вреда.
Верить клятве придворного, особенно такого, как Филипп – что за глупость! Но, с другой стороны, в словах герцога была доля истины: желай бы анатиец её смерти, стал бы он защищать её от разбойников, тем более, рискуя собственной жизнью?
-Нет, ничего я вам не отдам, - всё же не сдавалась Кармен, - Не серчайте, но я не хочу рисковать даже такую малость. Сожгу этот лист вместе с остальными, и ни о чем тут говорить.
-Помнится, в театре вы с таким восторгом смотрели на баронессу де Монтес? Вам, должно быть, очень понравилось её платье, украшения? Синее, как у мадам Камилы, вам бы не пошло, но вот тёмно-красный или бордовый – это ваши цвета.
-К чему вы клоните? – Кармен подозрительно сощурилась.
-Я могу купить вам похожее платье, возможно, даже не одно, в обмен на эту бумажку, - задумчиво протянул анатиец.
О, адские чудища, почему он такой внимательный! Или это просто она не умеет скрывать свои переживания? Но как могла она тогда предположить, что Филипп так нагло воспользуется её искренним восхищением доньей Камилой – её тяжёлыми, дорогими украшениями, модным, богато расшитым платьем. А теперь, почему бы не рискнуть и не отдать эту пожелтевшую бумажку с рваными краями? В худшем случае инквизиции и не понадобятся никакие доказательства – есть донос, значит, виновна.
-И вы купите мне такое платье за этот листок? – нарочито медленно и недоверчиво произнесла Кармен, - А почему я должна вам верить?
-Значит, вы не хотите модное платье? – вкрадчивым голосом поинтересовался герцог.
-Адские чудища с вами. Держите, - Кармен протянула листок Филиппу, - Надеюсь, вы о своём обещании не забудете. Да, и, думаю, такими опасные рисунки стоят не одного платья, а нескольких… и ещё, пожалуй, немного украшений.
-Кармен! Да вы меня разорите! – Филипп тихо рассмеялся.
-Вы сами предложили. А этот листок вполне стоит не только платьев, но и украшений – за него можно отправиться на костёр, - тоном, не терпящим возражений, повторила Карменсита, - Так когда мне ждать обновок?
-Ну вы и обнаглели, Кармен, - эти слова прозвучали весело, а не злобно и осуждающе, как могло показаться, - У вас будут спектакли на следующей неделе?
-Нет, но будут репетиции. В среду, например, в десять утра. Вы можете прийти и посмотреть, я накажу Гарсии, нашему сторожу, пропустить вас. А после – к портному и ювелиру! – восторженно воскликнула актриса. Ох, скорее бы! Вот София умрёт от зависти! – О, а вы уверены, что рана к тому времени заживёт? – вся радость вдруг мигом испарилась. Предвкушая скорое появление в её гардеробе роскошных нарядов, Кармен забыла о том, что Филипп был ранен. А раз так, то о портных на следующей неделе, возможно, и думать нечего, чтобы сеньор герцог не говорил. Слишком многим она ему обязана, чтобы так просто рисковать его здоровьем, значит, платья придётся отложить.
-Это довольно болезненная, но не серьёзная рана, Кармен. В следующую среду я вполне смогу держаться на ногах, - Филипп пожал плечами.
-Вы не можете быть уверенным! Это не шутки! – пренебрежение, с которым анатиец относился к своему здоровья, вдруг сильно разозлило сеньориту Риверо.
-Кармен, это неопасно, и я знаю, о чём говорю, - Филипп тепло и успокаивающе улыбнулся, - Поэтому предупреждайте обо мне вашего Гарсию и ни о чём не беспокойтесь.
Сеньорита Риверо хотела возразить, но снизу раздались приглушённые голоса – то вернулась служанка Карменситы, Ана, приведшая с собой слугу Филиппа.
***
Тепло распрощавшись с Филиппом и его слугой – низеньким, но стройным человеком с высоким, почти женским голосом, Кармен отправила Ану – слишком старую и некрасивую, чтобы веселиться на Празднике Луны, спать, а сама спустилась в гостиную и развела в камине огонь. Дневник следовало сжечь прямо сейчас, пока служанка или кто-то ещё не нашли его. Но сначала… Сеньорита Риверо боязливо оглянулась на ярко расписанную деревянную дверь и резко раскрыла книгу.
Изображение
Время явно было безжалостно к этим страницам: все они пожелтели и истрепались по краям, однако слова, начертанные когда-то простой мещанкой, волею судьбы втянутой в дворцовые интриги, всё ещё четко проступали на шершавой поверхности бумаги. Почерк, узкий и небрежный, действительно было сложно разобрать, к тому же Леокадия делала много ошибок. Вынужденная читать пьесы и сценарии, Кармен волей-неволей улучшила своё правописание, и теперь ужасно этим гордилась, но к чужой малограмотности продолжала относиться лояльно. В конце концов, в этом и преимущество игры в театре – только это занятие даёт женщине свободу. А жизнь мещанки вроде Леокадии крутится лишь вокруг домашнего хозяйства да детей, когда уж там учить грамоту. А как это должно быть скучно и утомительно – ни платье купить, ни потанцевать, даже любовника не завести! Не говоря уж о куче шумных сопливых и надоедливых детишек, от которых никуда не спрячешься. То ли дело быть свободной – тут остаётся время и на красоту, и на развлечения, и на мужчин, вот оно, счастье. Впрочем, с усилением инквизиции относительное счастье. Теперь даже и грешить не надо, достаточно написанного из зависти или алчности доноса! О, откуда у этих святош столько власти? Разве могли Творец и Хранитель одобрить такие способы борьбы с грехами и сделать этих жестоких, злых монахов своим орудием воздействия? Почему король ничего не предпринимает и смотрит сквозь пальцы на то, как религиозные фанатики мучают и убивают его подданных? О, будь у неё хоть немного власти, она бы несомненно поставила зарвавшихся инквизиторов на место! И тогда уж никто не смог бы сжечь своего ближнего даже за доказанное колдовство, не то что за дневники с непонятными символами.
Эти мысли вновь навели Кармен на дневник, который она держала в руках. Надо было немедленно прочитать его, а то не ровен час, в комнату войдёт служанка и застанет свою госпожу с этой книгой! Пролистнув те страницы, которые озвучил Филипп, актриса стала читать:
«Вот я и увидела краем глаза этих именитых гостей. Оказывается, у нас в винном погребе есть потайной ход, через него они и попали к нам. Их семеро – шестеро мужчин и одна женщина. Это принцесса Леонор и знатные придворные. О, как прекрасна Леонор!
Изображение
Какое чудо видеть так близко эту аккуратную прическу, эти шикарные украшения, это элегантное платье из алого бархата. Из мужчин я знаю только дона Сигора, да запомнился мне один дворянин очень необычной внешности – голубоглазый и светловолосый, они называли его доном Хорхе, Гальярдо или маркизом. Как только я подала вино да самые изысканные яства, которые только могла приготовить, Её Высочество приказала мне выйти вон да закрыть плотно дверь. Какой у неё величественный и мелодичный голос! Я, разумеется, вышла да затворила дверь, однако, не удержалась и всё же прислонилась ухом к стене. Смотрю, а Орасио тоже тут как тут, да тоже подслушивает.
Изображение
Я тогда подумала, что это, конечно, нехорошо, да ведь неспроста же они собираются тайком в нашем доме. И впрямь оказалось, что неспроста. Ох, я аж похолодела, как услышала, о чём они там говорят. Донью Леонор не устраивает, что престол достаётся её брату, дону Хуану, и планируют они принца убить. Творец и Хранитель, это же самый настоящий заговор! О, святая Летисия, как страшно! Хотя, Леонор и заслуживает корону, но зачем же устраивать эти собрания в нашем доме? А эти люди говорят совершенно ужасные вещи! Уж что только они не обсуждали – и какой способ убийства выбрать, и как всё сокрыть, и как не оставить улик. Великие Божества, как же страшно!»
Дальше почерк Леокадиии действительно было не разобрать и, пропустив одну запись, Кармен перешла к следующей.
«Сегодня приходила Грасиэла, поговорили о дочери сеньора Валенсуэла, Марте. Оказывается, эта вертихвостка вчера слишком долго разговаривала с сыном швеи Мануэлы Рохо, Адрианом . А ведь на Празднике Луны неделю назад она танцевала с Серхио Прадо и …»
Какая жалость, никого, кроме старика Андриана Бустоса Рохо, Кармен не знала. Жаль, как жаль, что сеньор Бустос – мужчина, и со сколькими хорошенькими девушками он в юности общался, никого не интересует. Марта, верно, уже умерла или переехала, по крайней мере, о ней сеньорита Риверо ничего не слышала. А ведь была бы такая тема для сплетен!
Далее шли малоинтересные описания жизни соседей да собраний заговорщиков, и Кармен уже собиралась закрыть дневник, как вдруг история с заговором стала подходить к развязке.
«Заговорщики сегодня опять собирались у нас в столовой. Мы с Орасио ходим все нервные и перепуганные. Слава Творцу и Хранителю, дон Сигор и маркиз Гальярдо (каждый удивляюсь его светлым волосам!) сегодня подошли к Орасио и сказали, что собраний больше не будет. Как камень с плеч упал».
«Творец и Хранитель, сегодня утром к нам в дом ворвалась Грасиэла, и с порога прокричала, что принц Хуан умер, и при дворе подозревают, что это было отравление. А через три часа она снова прибежала и объявила, что барона Гойкочеа арестовали и обвиняют в этом убийстве. О, Творец и Хранитель, как же страшно!»
«Сегодня ко мне приходила заплаканная Тереса. Бедняжка, на ней лица не было. Всё твердила, что Сигор ни в чём не виноват, и его оговорили. Нет, конечно, он тоже виновен, но не более чем принцесса (да простят меня Творец и Хранитель за такие слова) или маркиз Гальярдо – тот чуть ли не руководил заговором вместе с Её Высочеством. Я попыталась утешить кузину, но та как с цепи сорвалась: заявила, что принцесса и слушать её не стала, так она сбежала из дома и идёт в особняк Гальярдо просить маркиза и маркизу о милости. Творец и Хранитель, Клаудия де Гальярдо – жена маркиза, оказывается, тоже участвовала в заговоре да прикрывала принцессу при дворе. Я, конечно, сразу сказала Тересе, что это безумная затея, но та и слушать ничего не захотела. Так больше я о кузине ничего и не ведаю. Неделю уже как. Пойду завтра к её отцу, разузнаю, что случилось».
Изображение
«Ох, лучше бы я туда сегодня не ходила. Дядя Игнасио принял меня холодно, нагрубил, заявил, что не понимает, о чём я, и дочери у него нет. Уж как я не пыталась его разговорить, он ни в какую, а потом и вовсе взбеленился да указал мне на дверь. Я уже собиралась уходить, как меня догнал кузен Роберто, сказал, мол, Тереса хочет меня видеть, а самого чуть не перекосило от отвращения, когда заговорил о сестре. Но всё же провёл он меня по чёрному ходу в комнату Тересы. Она, бедняжка, вся красная от слёз и ничего сказать не может, лишь рыдает, да протягивает мне какой-то сложенный вдвое листок. Я как развернула, так чуть не вскрикнула от ужаса: на листке были нарисованы какие-то колдовские символы. Я, ясно, тут же попыталась вернуть это назад Тересе, но та крепко вцепилась в меня и запричитала. Как я поняла, это ей вручил сеньор Гойкочеа, буквально за день до ареста, и попросил, ежели с ним что случится, передать маркизу Гальярдо. А Тереса забыла о листочке, когда шла в дом маркиза, теперь же она не может выйти даже из комнаты, не то что из дома… А потом Роберто рассказал мне, что стряслось. Эта дурочка вломилась в особняк Гальярдо, где чуть не на коленях принялась умолять донью Клаудию помочь Сигору.
Изображение
Та, разумеется, ответила, что сделать ничего не может, барон убил принца и должен ответить за своё преступление. Тереса же бросила ей в лицо правду про заговор и участие Клаудии в нём. Маркиза, дело ясное, рассвирепела да велела кузине убираться вон. Тут то Тереса, видимо, желая разжалобить сеньору, и сказала такое… такое, что мне даже стыдно писать. Сказала, что у неё будет ребёнок от Сигора, о Творец и Хранитель, какой позор. Теперь-то я понимаю и Роберто, и дядю, хотя они и слишком суровы к несчастной дурочке. Клаудия, верно, почувствовала то же, что и Роберто – омерзение, а Тереса ещё и умудрилась сравнить своего ребёнка с сыном Гальярдо, который наблюдал всю эту сцену. Понятно, что маркиза оскорбилась, да и приказала лакеям задержать кузину, а сама послала за дядей Игнасио. Тот теперь ужасно зол на дочь, считает, что она опозорила семью и собирается постричь её в монашки. Для Тересы, наверное, теперь это лучший выход, честь её запятнана, и это даже не скроешь. Бедный Роберто, он кажется милым, какой позор для него!»
На этом записи заканчивались. Кармен была разочарована. Ничего нового о заговоре против принца Хуана она не узнала, разве только кроме истории о глупой Тересе, да того, что собирались заговорщики прямо здесь, в её доме. Последнее сеньорита Риверо восприняла с удивительным безразличием – какая разница, что происходило здесь много лет назад?
На Кармен вдруг навалилась удушающая усталость. Слишком много молодая женщина пережила за сегодняшнюю ночь, чтобы оставаться способной думать о чём-то – будь то хоть убийство разбойника, хоть обещанные Филиппом платья.
Изображение
Желая лишь поскорее упасть на кровать и заснуть, Кармен бросила дневник в огонь и, проследив, чтобы улика для инквизиции сгорела дотла, направилась в свою комнату готовиться ко сну. За окном светало.
Продолжение следует...
La resignación es un suicidio cotidiano.
Аватара пользователя
Allegra
Опытный геймер
 
Сообщения: 593
Зарегистрирован: 24 апр 2011, 14:28
В кошельке: 47.00
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 61 раз.

Re: Лебединая песня

Сообщение Allegra » 24 мар 2015, 21:01

Глава 18.
-Собаки! Поганые иностранцы! Нет, вы можете себе это представить?
Грегорио Гальярдо ходил вперёд-назад по гостиной. Разъярённо размахивая руками, маркиз выкрикивал громкие проклятия в адрес анатийского посла и его секретаря, Шарля де Бернье.
Изображение
-Лишить меня должности алькальда из-за того, что на этого негодяя напали грабители! Жаль, что не убили!
Грегорио был в ярости. Только что он вернулся из королевского дворца и принёс с собой печальную, хоть и не удивительную весть: маркиз Гальярдо больше не занимал должность алькальда. Разозлённый Грегорио, вихрем ворвался в гостиную, где его жена, донья Антония, угощала кофе приглашённую к ней Камилу. Услышав слова брата, Камила чуть ли не ахнула от досады, но вовремя сдержалась. В конце концов, это было предсказуемо. Грегорио мало интересовался своими обязанностями, куда больше его привлекали весёлые балы, охота и пирушки, а также большой доход и высокое положение, которые приносила ему должность. Разбойники нынче радовались своей безнаказанности, а городская стража, обязанная усиленно патрулировать столицу во время Праздника Луны, вместо этого веселилась на гуляниях, а то и вовсе валялась пьяная после нескольких кружек дешёвого пойла, осушённых до дна в честь «славного алькальда Гальярдо», совершенно не следившего за своими подчинёнными. В итоге, улицы Фермидавеля оказались немногим безопаснее лесных дорог и теперь, когда уличные грабители напали на анатийского посла, Грегорио был лишён должности. Лишён после настойчивого ходатайства Шарля де Бернье, присланного к начальнику Грегорио - дону Энрике Кольядо, Филиппом де Лавернь.
Маркиз был зол, а Камила раздосадована. Как удобно было иметь в близких родственниках высокопоставленного сановника, да ещё и женатого на болтливой дурочке. Отставка Грегорио путала все карты, хотя брат всё ещё оставался приближённым короля, и к Антонии всё ещё надо было войти в доверие.
-О, Грегорио, мне так жаль, - скорбным голосом произнесла Камила.
-Тебе жаль, Камила?! – Грегорио развернулся к сестре и уставился на неё так, будто это она просила дона Энрике об отставке маркиза. Черноволосый гальярец в этот момент являл собой страшное зрелище. Глаза его сузились, а лицо побагровело от гнева. Кроткая и пугливая Антония тут же сжалась в комочек, но Камила твёрдо выдержала взгляд брата.
-Да, Грегорио, мне жаль, а что здесь удивительного? – холодно отчеканила баронесса.
Изображение
Маркиз шумно вобрал в себя воздух и вновь уставился на сестру. В его взгляде теперь сквозила неприкрытая ненависть, и Камиле сделалось не по себе. Однако следовало держать себя в руках и не показывать слабость.
-Жаль тебе, как же, не смеши меня! Это ведь твой дружок добился моей отставки! Да он наверняка твой любовник, разве не так, Камила? Недаром отец тогда отослал тебя и дона Хорхе. Хорхе-то, дурак, ничего не замечал, но отец не был таким слепцом, – сквозь зубы процедил маркиз.
-Если уж ты решил помянуть отца, то вряд ли бы ему понравилась твоя истерика, Грегорио, - пришлось приложить огромные усилия, чтобы голос звучал твёрдо и спокойно.
-К твоим похождениям он отнёсся бы гораздо хуже! – отрезал Грегорио, - Но не беспокойся, тебе не удастся опозорить имя Гальярдо, я найду на тебя управу! А пока убирайся отсюда! Антония, я запрещаю тебе с ней общаться, она испорченная и может дурно на тебя повлиять, - повернувшись к жене, произнёс маркиз.
Антония вскочила со стула и умоляюще протянула руки к супругу.
-Но, Грегорио… - начала было молодая женщина, однако маркиз резко перебил её.
-Я сказал своё слово, Антония.
Закрыв руками лицо, исказившееся в уродливой гримасе, Антония громко зарыдала. Это была воистину отвратительная сцена. Неблагозвучные всхлипы то и дело нарушали мерное потрескивание свечей, а по худощавому телу молодой женщины пробегала крупная дрожь. Грегорио, не испытывавший к жене ни тени тёплых чувств, равнодушно смотрел на эту сцену. В родственниках у него теперь гордо значился дон Эдуардо Рейес – влиятельный придворный, герцог и коррехидор Фермидавеля; а в сундуках лежало огромное приданное Антонии. Гальярец получил всё, что хотел, и теперь заботился лишь о том, чтобы репутация его юной супруги, а, значит, и всей семьи Гальярдо, оставалась кристально чистой. То, что творилось на душе у Антонии, его мало волновало. В этом Грегорио напоминал Камиле родителей, относившихся подобным образом к ней самой. Баронесса бросила короткий взгляд на стену, обитую мягкой светло-зелёной с золотом тканью. Там, прямо над изящным круглым столиком, за которым Камила и Антония ещё недавно пили кофе, красовались два портрета – дона Лоренсо Гальярдо и его жены, доньи Раймунды. Лоренсо предстал перед кистью художника уже в возрасте, и со стены на Камилу смотрел преисполненный достоинства пожилой мужчина. Мягкий овал лица обрамляли посеревшие волосы, одна рука с серебряным перстнем спокойно лежала на эфесе шпаги, а другая сжимала старинный медальон – фамильный амулет рода Гальярдо. Чёрный бархатный камзол свидетельствовал о хорошем вкусе маркиза. Раймунде на портрете было лет тридцать. Ради позирования перед живописцем она нарядилась в яркое алое платье, расшитое золотыми нитями, повесила на шею модные жемчужные бусы и, возможно, немного переборщила с кольцами, среди которых отчётливо выделялся мужской перстень с печаткой, доставшийся Раймунде от отца. Однако внешняя роскошь не могла скрыть грусть и смирение, явно читавшиеся в образе маркизы. Камилу передёрнуло. Именно эту унизительную покорность мать когда-то старалась воспитать и в ней! Баронессу вдруг захлестнула волна жалости к Антонии. Да ведь та живёт под таким же давлением, как когда-то жила сама Камила!
-Грегорио, ты забываешься. Антония сама в состоянии решать такие вещи, - не в силах больше сдерживать гнева прошипела Камила.
-Она моя жена и обязана меня слушаться, - в тон сестре ответил маркиз.
Антония всё также задыхалась в рыданиях, не пытаясь сказать ни слова в свою защиту. Отвратительная, жалкая сцена. Всё сочувствие вдруг разом куда-то испарилось, осталось лишь глубокое презрение к Антонии, не способной постоять за себя. Действительно, они с Грегорио достойны друг друга. Камиле вдруг захотелось развернуться и молча уйти, но не сказать рыдающей дуре ни слова значило обидеть её, а молодая маркиза всё ещё могла оказаться полезной.
-Успокойтесь, - возможно, твёрже, чем следовало, произнесла Камила, - Грегорио не в себе, он остынет и устыдится своего поведения. Но сейчас мне лучше уйти. До свидания, Антония.
Изображение
Схватив мирно покоившуюся на спинке стула шаль, Камила как ужаленная выскочила из гостиной. Ссора с Грегорио выпустила на волю давние обиды, освободила из темницы сознания старых призраков. Толстые каменные стены словно навалились на баронессу всей своей угрюмой мощью, тонкие узорчатые канделябры презрительно усмехались над ней, а неподвижные статуи в коридоре, казалось, равнодушно ощупывали глазами нежданную гостью. Красивый, изысканный особняк Гальярдо оставался всё таким же чужим и холодным, населённым жестокими фантомами – вырвавшимися из самых укромных уголков памяти воспоминаниями. И как же они здесь прижились! Словно узрели в этом доме свой родной кров – столь близкий и понятный для них и столь враждебный для Камилы.
Вот этот поворот, ведущий к выходу из проклятого особняка – так почему же сейчас оттуда не появиться дону Лоренсо? Он бы, скорее всего, молча прошёл мимо дочери, безразлично кивнув ей или же вовсе не удостоив своим вниманием. Быть может, он холодно бросил бы какое-нибудь замечание по поводу её поведения и внешнего вида. А, может, оттуда вышла бы донья Раймунда… Тут, верно, кивком или равнодушным упрёком дело не ограничилось бы. Старая маркиза тихо ненавидела Камилу, и уж она-то, разумеется, не упустила бы шанса бросить дочери очередную колкость, нашла бы, к чему придраться, а то и вовсе дала бы оплеуху. Но нет, теперь Камила уже не маленький запуганный ребёнок, теперь она, разумеется, смогла бы достойно ответить и на холодность отца, и на нелюбовь матери. Вот только…
-Камила! – перед баронессой де Монтес стоял складный молодой мужчина среднего роста. Это был Агустин Гальярдо, самый младший из братьев Камилы. Агустин был одет в чёрный уличный плащ и держал в руке такого же цвета шляпу с изумрудным пером. Видно было, что он только что приехал домой. Сеньор Гальярдо явно пребывал в хорошем расположении духа и был рад встрече с сестрой.
Камила почувствовала себя чуть легче. Она никогда не была особо привязана к Агустину, но всё же приятно было видеть, что хоть кто-то в этом доме ей рад.
Изображение
-А ты всё так же красива, как и девять лет назад! – эти слова были произнесены скорее из вежливости, чем из искреннего восхищения.
-Добрый вечер, Агустин, - Камила выдавила из себя любезную улыбку, - Я уже уходила. Грегорио сейчас не в духе и лучше не беспокоить его.
-Неужели его всё-таки лишили должности? – равнодушно протянул Агустин, - Это несправедливо, прошлого алькальда не больше волновали его обязанности.
-Да, но при Грегорио напали на иностранного посла. Грегорио в ярости: рвёт, мечет и готов разорвать первого встречного, - едким тоном заметила Камила, - Впрочем, ты сейчас сам это увидишь.
-Надеюсь, что нет. Я провёл весь день вне дома, и теперь хочу спать, - Агустин вежливо поклонился сестре в знак прощания и, получив в ответ такой же учтивый реверанс, удалился. Камила направилась в сторону выхода и через несколько минут уже дремала в своей карете.
Баронесса проснулась от жалобного скрипа отворяющихся ворот. То были ворота во внутренний двор особняка Монтесов – единственный недостаток в блестящей работе, проделанной слугами перед приездом её милости. Заботясь о том, чтобы дом был достаточно удобен и уютен для госпожи, челядь запамятовала о воротах, которые навязчиво напоминали о себе, всякий раз, когда карета въезжала во двор. Камила тоже забывала о них и, вероятно, такова была судьба этих тяжёлых железных ворот: оставаться вечно несмазанными и напоминать об этом унылым, протяжным скрипом.
Камила медленно протёрла глаза и, в очередной раз дав себе обещание приказать слугам смазать ворота, подвинулась ближе к дверце, уже открытой лакеем, и тут же дверной проём заслонил невысокий пухлый мужчина средних лет. То был Диниш Сантарем – в прошлом камердинер дона Хорхе, а ныне помощник и доверенное лицо Камилы.
Толстощёкое лицо цвета воска как обычно было бесстрастно, однако Камила тут же догадалась, что произошло что-то непредвиденное и, по всей вероятности, неприятное. Не в привычках Диниша было поджидать господскую карету во дворе – этот неприметный, но хитрый и проворный дагтарец предпочитал не действовать так открыто даже в подобных мелочах, это качество баронесса в нём и ценила. Как нечасто среди слуг можно встретить умных людей, которым, к тому же, можно доверять! А Диниш, ко всему прочему, был связан с семьёй Монтес не страхом или благодарностью, а собственной доброй волей.
Нет ничего лучше людей, преданных тебе по своей охоте – в этом Камила была убеждена. Страх сковывает, отдаляет, вызывает ненависть, и при первом же удобном случае жертва стремится отдалиться: сбежать, предать и перейти под крыло более сильного покровителя. Благодарность же настолько обязывает и отягощает человека, что хочется как можно скорее сбросить эту непосильную ношу со своих плеч, пусть даже и подставив своего благодетеля. Конечно, выбирая себя исполнителя для мелких поручений, не грех играть на двух этих чувствах, но в поисках истинных союзников лучше полагаться на их добрую волю и искреннее расположение к тебе.
-Что-то произошло, Диниш? – подобрав юбки, Камила пошла по направлению к входной двери, но дагтарец с удивительной для своего тучного телосложения быстротой опередил её, и встал преградой на пути.
-К вам приехала сеньора Тевеш. Она ждёт в малой гостиной уже с час, - тихим ровным голосом проговорил Диниш.
-Что ещё, Диниш? Ты бы не стал поджидать меня во дворе, дабы объявить о визите моей давней приятельницы, - Камила стянула с рук перчатки и вопросительно посмотрела на дагтарца.
-К вам приехала не одна сеньора Тевеш. Где-то с полчаса после неё прибыл ещё и некий сеньор Франсиско Агирре с женой, доньей Селией, и её родственницей. Он назвался братом дона Хорхе, упокойте Творец да Хранитель его душу, внебрачным сыном старого барона. Слуги признали его, - в голосе Диниша промелькнули едва различимые нотки беспокойства.
С трудом сдержав крепкое ругательство, уже готовое опрометчиво сорваться с уст, Камила тяжело вздохнула. Как же некстати складываются все события! Отставка Грегорио, последовавшая затем ссора с ним, а теперь вот и приезд Франсиско, которому почему-то не сидится в провинции. Баронесса не выносила присутствие чужих людей – даже гостей, в своём доме, хотя этикет и обязывал её быть учтивой. И ведь нельзя даже попросить Франсиско подыскать себе другое жильё, сославшись на приличия, - негодяй приехал аж с двумя женщинами, а, значит, репутации Камилы ничего не угрожало. И, возможно, он теперь встретился с Амалией Тевеш – супругой дагтарского посла, замешанного в интриги королевы Ириш. Конечно, Камила не собиралась делать тайну из визитов доны Амалии, и со стороны они выглядели как обычные встречи старых подруг – словом, ничего подозрительного. Но всё же было неприятно, что Франсиско мог пересечься с Амалией, как будто бы он приблизился к раскрытию деятельности вдовы его брата.
-Дон Франсиско сейчас в большой гостиной, где ему накрыли на стол. Слуги признали его за брата дона Хорхе, хотя, честно сказать, я не знал, что у господина барона были братья, - дагтарец скрестил руки на груди, - Также я был вынужден проявить небольшую дерзость и выделить комнату жене дона Франсиско и другой даме. Знаю, это не входит в мои полномочия, но сеньор попросил сразу же подобрать его супруге комнаты, он сослался на то, что она помешана. Мне она таковой не показалась – скорее, молчаливой и крайне запуганной, но вы сами всё увидите. Дон Франсиско ожидает вас.
Изображение
-Спасибо, Диниш, ты всё сделал верно, - Камила обречённо вздохнула и, обогнув Диниша, поднялась уже было на порог, но вдруг обернулась и произнесла, - Дон Франсиско родился раньше дона Хорхе. Старый барон так и не признал его, хотя обеспечивал и дал отличное образование. Дон Хорхе мало его знал, а я ещё меньше того. Видно, настало время познакомиться.
Франсиско Агирре жадно поглощал сочную ножку индейки, крепко вцепившись в неё цепкими мясистыми пальцами. Франсиско был смуглым плотно сбитым мужчиной лет сорока. Его чёрные идеально прямые волосы были коротко стрижены, а воротник весь пожелтел от пота. Франсиско с сожалением положил индейку на тарелку, и, вытерев руки о белоснежную кружевную салфетку, беззастенчиво уставился на баронессу.
Изображение
Камила строго взглянула на Франсиско в ответ. Однако внебрачный брат Хорхе и не думал смущаться и отводить взгляд. Маленькие тёмно-карие глазки-бусинки всё также сверлили сеньору Монтес безжалостным немигающим взглядом, и Камила вдруг почувствовала себя оскорблённой. Франсиско изучал её также внимательно, как и она его, он явно хотел что-то от неё скрыть и явно спрашивал себя, достаточно ли она умна, чтобы разоблачить его.
Камила теперь жалела, что так мало знала об этом человеке. Первый и последний раз она видела Франсиско на своей свадьбе – тогда это был резкий угловатый молодой человек лет двадцати, с которым она не перебросилась и словом. На следующий день после свадьбы брата Франсиско вернулся в Академию на острове Лотт, где обучался лекарскому искусству, и больше сеньора де Монтес его не видела, хоть изредка слышала и о нём от мужа и свекра.
Франсиско был сыном одной из многочисленных любовниц старого барона – дона Диего, мелкопоместной дворянки Хуаны Агирре, из бедности пошедшей на содержание сеньора Монтеса. Когда Хуана произвела на свет сына, дон Диего уже как семь лет был женат на донье Луисе Оливарес – худой, бледной и немощной женщине, все годы брака тщетно пытавшейся родить мужу наследника. Барон вёл себя с женой так же, как дон Лоренсо с Раймундой: бегал по любовницам, откупаясь от супруги дорогими нарядами и украшениями, да настойчиво требовал сына. С последним Раймунде повезло больше: маркиза де Гальярдо отличалась отменным здоровьем и с лёгкостью сумела подарить супругу троих здоровых детей, двое из которых оказались желанными мальчиками. Луисе удача не улыбнулась и в этом. Промучавшись одиннадцать лет, уже немолодая и совсем больная женщина родила наконец наследника – дона Хорхе, и умерла через несколько часов. Впрочем, смерть супруги не произвела на барона сильного впечатления. Ради приличия надев чёрные траурные одежды, дон Диего лишь радовался рождению наследника и нисколько не горевал по почившей жене. Необходимость признавать Франсиско теперь отпала, однако барон всё же выделил тому щедрое содержание и отправил учиться в Академию на острове Лотт – старейший и знаменитейший университет во всех Анатийских державах. К учению Франсиско склонности не испытывал, и пару лет послушав лекции по медицине, собрал свои пожитки и уехал в Фермидавель, где предался кутежам и гуляниям. Старый барон был в ярости: внебрачный сын в неделю проигрывал свой месячный доход, а после приходил к отцу просить деньги. В конце концов, терпение дона Диего лопнуло. Сеньор Монтес купил сыну поместье на севере страны и велел убираться туда под угрозой лишения содержания. С тех пор Франсиско так и жил в провинции и даже не помышлял о возвращении в Фермидавель, хотя со смерти дона Диего прошло уже много лет.
Что же двигало сеньором Агирре теперь, когда после стольких лет жизни вдали от столицы, он вновь преступил порог особняка Монтесов?
-Добрый вечер, дон Франсиско, - так и не дождавшись, когда сеньор Агирре встанет, Камила отодвинула соседний стул и села рядом.
Изображение
Франсиско, видимо, был не очень сведущ в вопросах хороших манер. Как это странно принимать на равных такого человека, почти простолюдина! До этого Камила имела дело лишь с воспитанными знатными сеньорами, безупречно следовавшими незыблемым правилам этикета, либо с идеально вышколенными слугами, знавшими правила поведения с господами лучше молитв. Брат Хорхе же не считал нужным даже вставать в присутствии дамы. Что это было – намеренное хамство или простое неведение о приличиях? Камила предпочла для начала проигнорировать грубость Франсиско.
-А вы весьма недурны собой, донья Камила! – слова эти были сказаны настолько фамильярным тоном, что баронесса побелела от возмущения, - Я помню вас несчастной забитой девчонкой с распухшим от слёз личиком. Такой вы были на вашей свадьбе, но теперь, признаться, я приятно удивлён, - Франсиско подвинулся на край сидения – так что оказался совсем близко к Камиле и вдруг приобнял баронессу за шею. Женщина резко вскочила.
-Вы переходите черту, сеньор! – холодно отчеканила Камила, - Ещё немного, и я вынуждена буду попросить вас подыскать себе другое жильё. Вы женаты, а я не продажная девица.
-Извиняюсь, - Франсиско примиряющее развёл руками, - Я слишком много времени провёл в провинции, но в Фермидавеле всё строже, верно?
-Слава Творцу и Хранителю, - прошипела Камила, - И я была бы очень благодарна вам, если бы вы вставали всякий раз, как поднимаюсь с места я. Это элементарные правила приличия, и вы им не следуете.
-Я прошу прощения, - Франсиско медленно поднялся со стула, - Вы слишком строги. Нам стоит ладить, потому что, возможно, я задержусь здесь надолго.
-Ладно, об этом мы ещё поговорим, - ядовито процедила Камила, - Но сейчас меня ждёт подруга, и я не стану заставлять её ждать ещё больше из-за вас.
Баронесса молнией выскочила из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. Камилу трясло от ярости и гнева. Костяшки пальцев побелели, руки крепко вцепились в алый бархат платья. Подумать только, Франсиско – этот грубый, дурно воспитанный провинциал повёл себя с ней как с последней уличной девкой! Да как у него хватило наглости, преступив порог чужого дома, так мерзко оскорблять хозяйку? А как он был удивлён её возмущению! Творец и Хранитель! Почему же многие совершенно непривлекательные мужчины – глупые, неприметные или даже уродливые, настолько уверены в своей неотразимости, что искренне изумляются, когда их грязные, противные заигрывания не воспринимаются как божественный дар?
А ведь Франсиско совершенно не тот человек, чьи ухаживания – тем более, грубые и примитивные, были бы восприняты любой женщиной с восторгом. Неотёсанный и совершенно лишённый харизмы, безвкусно одетый и необученный правилам хорошего тона – и, видно, считает себя покорителем дамских сердец! А животная, неприрученная сила, которая в нём всё же чувствовалась, казалась слишком грубой, агрессивной и разрушительной, что очень настораживала Камилу. Во внебрачном брате Хорхе ощущалась какая-то озлобленность и даже жестокость – качества, которые пугали и отталкивали.
Жить с Франсиско в одном доме не хотелось. А тут ещё и это сумасшествие его жены… Но обо всём этом предстояло позаботиться после встречи с Амалией Тевеш, от которой баронессу отделяла всего лишь резная дверь.
Отворив дверь, Камила попала в небольшую полутёмную комнату. Холодный каменный пол устилал мягкий узорчатый асвадский ковёр, стены были покрыты светлыми деревянными панелями. Мебель в малой гостиной была старомодной, зато добротной и не лишённой изящества. Два резных комода в восточном стиле, расположенные у противоположных стен, словно внимательно рассматривали друг друга, явно довольствуясь увиденным. На овальной поверхности стоявшего рядом с дверью стола были искусно изображены сцены из жития святого Августа – покровителя деда Хорхе. А у маленького узкого окошка, плотно закрытого ставнями и надёжно спрятанного за тяжёлыми занавесами, стояли две грациозных софы с шёлковой обивкой. Несмотря на то, что эти предметы мебели, вошедшие в употребление совсем недавно, были значительно моложе остальной обстановки, они гармонично вписывались в интерьер, так что не искушённый в модных веяниях человек и не заметил бы этой существенной разницы в возрасте. На одной из соф и сидела дона Амалия Авила Монсанту Тевеш – младшая из дочерей Мигела Авила, а теперь ещё и тётка зятя Камилы.
Дона Амалия была полноватой широкоплечей дамой с приятным округлым лицом. Дагтарка немного горбилась, а стыдливо робкие пухлые руки её неуверенно держали позолоченный бокал. Волосы сеньоры Тевеш – чёрные с проседью, от природы были прямыми, однако, стараниями искусной камеристки они были тщательно завиты и уложены в сложную причёску. Визитёрша выглядела добродушной, уютной и приятной, и это впечатление, несомненно, было правдиво. Однако, несмотря на свой мягкий, незлобивый характер, Амалия всё же участвовала в интригах королевы Ириш, хотя участие её ограничивалось всего лишь передачей наставлений правительницы своим шпионам.
Завидев Камилу, Амалия быстро поставила бокал на столик и медленно, чуть смущённо поднялась.
-Как я рада вас видеть, дона Камила, - Амалия говорила по-видиански с заметным акцентом, к тому же, она категорически не желала отказываться от дагтарских обращений, но всё же в Фермидавеле лучше было не говорить на иностранном языке. Быть может, кто-то из слуг сейчас подслушивал, и разговор на чужеземном наречии мог вызвать у него ненужные подозрения. Кто знает!
-А я – вас, донья Амалия, - Камила вежливо улыбнулась и, достав из бюро листок бумаги, перо и чернильницу, поставила всё это перед дагтаркой, а затем, жестом предложив гостье сесть, опустилась рядом с ней. Амалия тут же обмакнула перо в чернильницу и принялась писать, Камила в это время рассыпалась в любезностях и жаловалась, как скучала без старой подруги. Как только дагтарка закончила писать, баронесса резко схватила письмо и быстро пробежала по нему глазами.
Есть некий человек, Торвальдюр Гвюдмундссон, желающий отправить экспедицию к Тёмным землям. Однако он отклоняет предложения Ириш о финансировании и хочет добиться покровительства дона Луиша – вероятно, из-за того, что дона Ингибьёрг – его землячка. Нужно переманить его к Ириш любой ценой. *Луис(ш)- король Виды, Ингибьёрг – королева*
Теперь настал черёд Амалии рассыпаться в витиеватых любезностях, Камила же тем временем подставила бумагу под огонёк свечи. Слабое, умирающее пламя тут же ожило, ярко вспыхнуло и в мгновение распространилось по листку, жадно пожирая свою беззащитную жертву. Амалии не пришлось долго упражняться в красноречии. Проследив за тем, чтобы записка сгорела дотла, баронесса сдула пепел из подсвечника и, облегчённо вздохнув, расположилась рядом с гостьей. Самая важная и опасная часть визита осталась позади, теперь можно расспросить Амалию об остальном.
-Вы часто получаете письма от отца или племянника, дона Амалия? – деланно ровным тоном поинтересовалась Камила.
Наигранное спокойствие было лишь данью старой привычке – всегда оставаться сдержанной и учтивой и ничем не выдавать свои истинные чувства. Амалия, разумеется, знала и о том страхе и недоверии, которое Камила испытывала к её отцу, дону Мигелу, и о той неуверенности, с которой баронесса дала согласие на брак своей дочери, Аны, и дона Гуштаву Авила – внука Мигела и племянника Амалии. Сеньора Тевеш не была оскорблена. Вероятно, будучи осведомлённой об истории с доной Фернандой, Амалия считала беспокойство приятельницы вполне обоснованным. Или же она просто признавала право матери переживать за жизнь и счастье своего ребёнка. Во всяком случае, Амалия не обижалась на расспросы Камилы о происходящем в семье Авила.
-О, у них всё в порядке, насколько мне известно, - прочирикала Амалия, - Ана всё так же состоит в штате её величества, и, видят Творец да Хранитель, государыня вполне благоволит ей. Дона Катарина, жена моего брата Педру - надеюсь, вы его помните, недавно родила второго сына, и отец ожидает того же от Аны, разумеется. Но, несомненно, он не сильно торопит. Ана замужем всего-то несколько месяцев, к тому же у него уже есть двое сыновей и четверо внуков – думаю, ему пока достаточно наследников.
-Он точно доволен Аной? – вкрадчиво спросила Камила.
-О, не беспокойтесь об этом, Ана очень скромна и послушна, а отец сейчас слишком занят своими интригами, - легкомысленно протараторила Амалия.
-Что же, надеюсь только, вы знаете, что говорите, - Камила постаралась, чтобы эта фраза прозвучала как можно твёрже и уверенней.
-Не волнуйтесь, дорогая, отец вовсе не собирается убивать Ану. Что за дикость! Дона Фернанда была нехорошей женщиной, слишком сильно угрожавшей хорошей репутации нашей семьи. Поэтому отцу пришлось отравить её, дабы раз и навсегда обезопасить нашу честь, - Амалия горестно вздохнула, - Я не оправдываю отца, конечно, но у него не было выбора.
Камила внимательно посмотрела на Амалию. Разумеется, это довольно неприятно – иметь в родственниках человека, из-за которого можно лишиться доброго имени и положения в свете, но при мысли об убийстве члена семьи Камилу передёргивало. Несомненно, репутация очень важна, но всё же существует черта, которую не стоит преступать. Родственники, даже такие как Грегорио или донья Раймунда, были для баронессы неприкасаемы, хотя иногда и хотелось избавиться от них раз и навсегда. Но всё же, внушённое с детства уважение к семье очень крепко въелось в душу Камилы, и так всем сердцем восстававшей против убийств. Камила вовсе не была жестока. Ей нравилось приносить пользу и знать, что в ней нуждаются, однако баронесса совсем не одобряла тех многочисленных убийств, которые совершали придворные интриганы ради достижения своих целей, а сами убийцы, и в первую очередь дон Мигел Авила, вызывали у неё опасение.
Камила хорошо помнила Мигела Авила – то был высокий седовласый старик с благородными чертами лица и властным взглядом. Узнав о сомнениях Камилы по поводу брака Гуштаву и Аны, Мигел пригласил баронессу к себе на обед, и сеньора де Монтес имела возможность рассмотреть главного интригана дагтарского двора вблизи. Особенно хорошо врезались в память его унизанные перстнями пальцы – длинные и цепкие, словно ножки паука, приготовившиеся схватить свою добычу. Дону Мигелу уже перевалило за семьдесят, и возраст сказывался на его здоровье. Граф ходил медленно и явно с трудом, опираясь на руку своей невестки Катарины, в присутствии которой, как полагала Камила, не было никакой необходимости, однако, Мигел был помешан на приличиях не меньше, чем дон Лоренсо. А, может, Мигелу просто не хотелось считать себя настолько старым, чтобы длительный разговор с ним наедине не мог скомпрометировать даму. Сеньор Авила говорил мягким доброжелательным голосом и часто улыбался тёплой любезной улыбкой, и всё же именно этот человек хладнокровно избавлялся от всех, кто преступал ему путь – начиная с племянницы и заканчивая королём Афонсу, отцом доны Ириш. Мигел, разумеется, не поминал ни Фернанду, ни Афонсу, ни других своих жертв – он вещал лишь о пользе, которую может принести сей брак обоим семействам, но баронесса ни на секунду не забывала о «подвигах» своего собеседника. Впрочем, стремление получить все выгоды, которые сулило это родство, нежелание ссориться с графами Авила, а также слёзные мольбы Аны, без памяти влюбившейся в красавца дона Гуштаву, заставили Камилу дать своё согласие. И риск сполна окупился резким повышением статуса в глазах дагтарского двора. Теперь лишь волнения за дочь отравляли удовлетворение от прекрасной партии, которую сыграла Ана.
-Нужно было отправить её в монастырь. И граф не брал бы грех на душу, и мне было бы спокойнее. Глядишь, и дона Фернанда вымолила бы прощение у Творца и Хранителя. Расскажите мне о ней подробнее. Теперь я имею право знать всю правду, - это была первая возможность обсудить волнующую тему с кем-то кроме дочери, и Камила не желала упускать эту возможность.
Изображение
-Я мало помню, мне было всего десять лет, когда она умерла, - безразлично протянула Амалия, - Вспоминаю, мне стукнуло девять, когда отец подыскал ей жениха, так она отказалась выходить замуж. Сказала «нет» прямо в церкви! После этого отец сумел пристроить её ко двору – видимо, ему удалось как-то замять скандал. Он, верно, хотел держать её в поле зрения, но это оказалось ошибкой. Фернанда сумела поссориться со всеми, с кем ссориться не следовало бы – в первую очередь, с Ириш. Отец вскоре нашёл ей жениха, какого-то пожилого вдовца с пятью детьми, но дона Фернанда к тому времени сумела околдовать короля, ну а дальше вы знаете. Даже после её разрыва с доном Афонсу, тот вмешался бы, задумай отец вновь выдать её замуж и, тем более, сослать в монастырь. А затем родители нашли мне хорошего жениха – из семьи богаче, знатнее и влиятельнее, чем наша. Они собирались заключить помолвку, а потом, когда мне исполнилось бы лет четырнадцать, сыграть свадьбу. Так дона Фернанда устроила скандал прямо при всех – мне, отце, матери, братьях, моём женихе и его семье, заявила, что в десять лет рано обручаться. Ну родственники жениха на это посмотрели и решили, что не нужна им девушка, чья кузина так себя ведёт. Если граф Авила не может взнуздать племянницу, живущую с ним ещё с детства, то кто готов ручаться, что он в состоянии хорошо воспитать дочь? Видно, тогда чаша терпения отца переполнилась, и уже через неделю Фернанды не стало. После переворота отец бросил правду о Фернанде в лицо дону Афонсу – уж не знаю, как тот отреагировал, да и кому интересно мнение низложенного короля, но мы только тогда и узнали всю историю. Отец никогда не говорил о Фернанде ни до, ни после свержения старого короля.
Камила откинулась на подушки. Сама она с содроганием вспоминала, как родители устраивали её собственный брак; как сегодня помнила она горькое возмущение от неуважения к её желаниям, липкий страх перед неизвестным будущим, холодное равнодушие отца, гнев и хлесткие пощёчины матери, стоило Камиле только открыть рот, чтобы высказать своё робкое мнение. Позже дон Лоренсо пожимал плечами, безразлично замечал, что думал в первую очередь о будущем дочери, а донья Раймунда белела от ярости и называла Камилу неблагодарной дрянью. Всё это было настолько отвратительно, что Камила немного понимала Фернанду и её поведение. Однако, Фернанда, несомненно, была не очень умной, раз решилась открыто противостоять влиятельным родственникам – особенно, таким как дон Мигель. Что же, Ана хоть и не очень умна, но зато воспитана покорной, кроткой и застенчивой – над этим уж Камила постаралась на славу. Хорхе иногда говорил, что жена слишком строга и несправедлива к дочери, впрочем, покойный сеньор Монтес был очень добр, мягкосердечен и излишне баловал своих детей. Дай Хорхе волю, он вырастил бы из дочери вторую Фернанду, а потом бы удивлялся, почему та опозорила семью. Что же, теперь главное, чтобы Ана не осмелела и не забыла наставления матери, но уж об этом дон Мигел должен был позаботиться.
-Да, это довольно неприятная история, - мягко проговорила Камила, - Но вы меня успокоили, Ана, конечно же, никогда не пойдёт на такое вопиющее непослушание. Что же, думаю, нам пора прощаться. Не хочу показаться неучтивой, но ко мне приехал брат моего мужа с супругой и её родственницей, и, видимо, они хотят задержаться здесь надолго. Нужно устроить их наилучшим образом.
Изображение
-Вы уверены, что ваши гости не создадут вам проблем? – уже стоя у двери, поинтересовалась Амалия. Её мало волновала репутация Камилы, куда больше пухлая дагтарка переживала за то, что Франсиско мог помешать шпионской деятельности баронессы. Камила и сама задумывалась об этом. Сеньор Агирре был невыносимо груб и невоспитан, и видианка опасалась, что со свойственной ему бестактностью этот человек может сунуть свой мясистый чуть приплюснутый нос в её дела. Однако, формально он не нарушал этикет, и выставить его было бы вопиющей невежливостью.
-О, нет, не думаю, - Камила беззаботно улыбнулась приятельнице и открыла перед той дверь.
Баронесса нашла Франсиско рядом комнатой его супруги. Тот в нерешительности замер у открытой двери и внимательно разглядывал комнату. Комната была далеко не самой большой и роскошной в доме – вероятно, Диниш не посчитал нужным выделять лучшие помещения не самым именитым гостям. Пол был покрыт потёртым светлым паркетом, без всяких вставок или орнаментов, - лишь в центре лежал небольшой круглый коврик. В углу у самой стены стояла большая железная кровать с пышными перинами, но всего одной подушкой, а рядом стояла ещё одна кровать – маленькая, из тёмного дерева, явно не подходившая к остальной мебели. Как она здесь оказалась? Впрочем, Камила не успела об этом подумать, так как взгляд её быстро переместился на даму, сидевшую на маленькой кровати. Это и была жена Франсиско.
Селия де Агирре являла собой зрелище пугающее и отталкивающее, несмотря на то, что черты лица её были миловидны, фигура стройна, а чёрные волосы пышны.
Селия – совсем молодая девушка, которой едва ли можно было дать двадцать лет, сидела на краешке неуклюжей деревянной кровати и невидящим безразличным взглядом смотрела в стену. Лицо её не выражало никаких эмоций, руки безвольно лежали на коленях, всё тело было неподвижно, лишь плоская, почти как у мужчины, грудь, чуть подымалась при дыхании.
Изображение
Камила повернулась к Франсиско, стоявшему рядом с ней у открытой двери в комнату Селии, словно спрашивая у него разрешение войти. На ещё недавно насмешливом и самоуверенном лице теперь отчётливо проступали сочувствие и беспокойство, и баронесса неожиданно для себя пожалела сеньора Агирре. Селия, верно, дорога ему, и её состояние его удручает, подумалось Камиле. На ум, правда, тут же пришли неудачные попытки заигрывания с ней, чужой женщиной, никак не вязавшиеся с образом любящего мужа, но Камила отметила про себя, что многие мужчины, испытывая искреннюю привязанность к супругам, всё же не пропускают мимо ни одной юбки. Сама она, конечно, не потерпела бы измен мужа, но некоторые жёны предпочитают закрывать на это глаза. А Селии, кажется, и вовсе все равно.
-О, мне, правда, жаль, - тёплым мягким голосом произнесла Камила, - Насколько хорошо она осознаёт происходящее?
-Не знаю. Она почти ни на что не обращает внимания, разве что на меня иногда, да на свою сестру. И у неё частенько случаются вспышки ярости, она начинает крушить всё подряд, - обескураженным тоном ответил Франсиско, - Донья Камила, вы… это… прикажите поставить решётки на окна этой комнаты, да дайте мне и, Каталине, сестре её, ключи.
-Но это будет больше похоже на тюрьму, чем на гостеприимный дом! – воскликнула Камила, - Неужели всё настолько плохо?
-К сожалению. Она может навредить себе в припадке, а то и вам, или кому-то из слуг, если выйдет из комнаты. Селия тронулась умом после того, как при ней сожгли её мать. Уж, видят Творец да Хранитель, я пытался удержать Селию дома, да она ведь все равно на площадь тогда побежала. Чудо, что её саму не сожгли, - Франсиско горько усмехнулся.
-Простите, её мать… сожгли? – Камила удивлённо уставилась на сеньора Агирре. Для баронессы де Монтес инквизиция была чем-то далёким и странным, чуть ли не из другого мира. И соприкоснуться так близко с жертвами сего учреждения было довольно пугающее.
Была ли мать Селии и вправду ведьмой? Камила никогда не задумывалась над истинностью обвинений в колдовстве, но, раз церковь говорит, что волшба существует, и она противна Творцу и Хранителю, значит, верно, так оно и есть. Не может же ошибаться сама церковь, проповедница воли Божеств на грешной земле? Да даже в Святом Истолковании чёрным по белому написано, что магия существует, и простым смертным грешно ею заниматься. Выходит, мать Селии была колдуньей? С другой стороны, с юности крутясь среди придворных интриг, Камила как никто другой знала, как далеко готовы зайти люди в попытке избавиться от врага. Вот взять того же Мигела и его племянницу Фернанду. А инквизиция – самый простой способ уничтожить неугодного человека. Всего-то прийти и солгать о якобы услышанной хуле на Творца и Хранителя или случайно увиденном занятии колдовством.
-Она, разумеется, не была виновна, - упавшим голосом проговорил Франсиско, - Кажется, она серьёзно повздорила о чём-то с соседом, вот тот и написал ложный донос. Теперь такое сплошь и рядом. А дорогая Селия была слишком привязана к матери… Кажется, тогда я впервые пожалел, что бросил учёбу. Мы и приехали в Фермидавель для того, чтобы показать Селию хорошему лекарю.
-Это ужасно, - Камила сокрушённо покачала головой, - Конечно, вы можете оставаться, сколько угодно. Я прикажу своему дворецкому приготовить комнату для вас и доньи Каталины.
-Каталина останется в одной комнате с сестрой, - твёрдым тоном, будто он в этом доме хозяин, заметил Франсиско, - Я уже велел перенести сюда вторую кровать.
Камилу передёрнуло. Как он смеет отдавать такие приказы в доме, где он просто гость, да к тому же незваный?
-Вам следовало бы спросить у меня разрешения, но что сделано, то сделано, - процедила баронесса, - Я пойду за дворецким, а вы пока побудьте со своей супругой.
Резко развернувшись на каблуках, Камила направилась на поиски дворецкого, отметив про себя, что стоит как можно пристальнее следить за Франсиско и поручить Динишу делать то же самое. Несмотря на искреннюю грусть, с которой сеньор Агирре говорил о болезни жены, баронесса всё же не доверяла своему гостю. Не верилось ей, что Франсиско приехал лишь для того, чтобы показать свою жену лекарю. Вероятно, он планировал сделать и это тоже, однако чутьё подсказывало Камиле, что главная цель приезда брата дона Хорхе в чём-то другом. Хотел бы он просто вылечить свою супругу, он направился бы на остров Лотт – именно там, при лучшем в Анатийских державах университете, занимаются своими изысканиями самые талантливые лекари и самые известные богословы – на случай, если придётся изгонять из несчастной женщины Нечистого. И уж кому как не Франсиско знать о Лотте и тамошних учёных мужьях! Нет, сеньора Монтеса интересует ещё что-то, помимо здоровья его жены, и, хорошо, если это не политические интриги и не имущество Камилы. При мысли о последнем баронесса заметно занервничала. Франсиско, конечно, не могло не задеть то, что богатства, которые могли бы достаться ему, достались донье Ане и её матери, в то время как он, сын дона Диего, вынужден жить в скромности. Что если сеньор Агирре решил побороться за состояние Монтесов? Несомненно, стоило приказать Динишу не спускать глаз с Франсиско и самой держать ухо востро – кто знает, какие гнусные подлости задумывает незваный гость?
Продолжение следует...
La resignación es un suicidio cotidiano.
Аватара пользователя
Allegra
Опытный геймер
 
Сообщения: 593
Зарегистрирован: 24 апр 2011, 14:28
В кошельке: 47.00
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 61 раз.

Пред.

Вернуться в Истории о симах

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 5